wowavostok (wowavostok) wrote,
wowavostok
wowavostok

МАКАРЫЧ - К 80-летию со дня рождения В.М. Шукшина

Очерк судьбы

«Никогда, ни разу в своей жизни я не позволил пожить расслабленно, развалившись. Вечно напряжен и собран. И хорошо, и плохо — начинаю дергаться, сплю с зажатыми кулаками. Это может плохо кончиться, могу треснуть от напряжения».
Василий ШУКШИН

За более чем 30-летний срок, прошедший с момента смерти В. М. Шукшина, это уже его четвертый круглый юбилей. Три других выпали на 1979-й, 1989-й и 1999 годы. По тому, как справлялись эти юбилеи, можно судить о том, какое значение придавали тогдашние власти личности этого человека. Самые «помпезные» торжества выпали на год 79-й, когда Советская власть была еще относительно крепка и наследие Шукшина по-прежнему было востребовано большей частью народа. Затем началось постепенное забвение имени и творчества нашего выдающегося соотечественника, поскольку к власти пришли компрадорские, антирусские силы, для которых упоминание о В.Шукшине было невыгодно. Однако с конца 90-х, по мере того как эти силы стали терять доверие у большей части населения и вынуждены были начать делиться частью власти с русскими националистами, началось постепенное возвращение к личности Шукшина и к его творческому наследию. По сути, вокруг его имени творится очередная мифология, посредством которой власть пытается поставить себе на службу творчество человека, для которого самым ненавистным было слово «космополит». Не случайно последним крупным рукописным произведением Шукшина была пьеса под весьма недвусмысленным названием «Ванька, смотри!» (1973), где он пытался предостеречь «русского Ивана» от чрезмерного доверия именно к господам либерал-космополитам. Увы, «русский Иван» предостережения писателя тогда не услышал. Чтобы эта глухота продолжалась и дальше, нынешняя власть сделает все возможное, чтобы и нынешний круглый юбилей Шукшина прошел в выгодном для нее русле. Одним из побудительных мотивов данного очерка является желание нарушить эту традицию. Исключительно ради истины. Той самой, ради которой покойный юбиляр когда-то и жизнь свою положил.

Легенды и мифы
либеральной тусовки

В либеральной среде к личности и творчеству Шукшина всегда относились с плохо скрываемым раздражением, а то и с ненавистью. Что вполне объяснимо, учитывая то, что и сам Василий Макарович разделял по адресу этой публики те же самые чувства. Четверть века он был вдалеке от либерального сообщества (жил и работал на Алтае, служил на Черноморском флоте) и только в середине 50-х, приехав в Москву и поступив во ВГИК, имел «счастье» окунуться в гущу либеральной тусовки. С этого момента и началась их взаимная неприязнь, позднее переросшая в откровенную вражду. О степени ее накала говорит, к примеру, «некролог», который один из либералов – сценарист Фридрих Горенштейн (один из соавторов А. Тарковского) – написал на смерть Шукшина. Приведу лишь несколько строк из него:
«Что же представлял из себя этот рано усопший идол? В нем худшие черты алтайского провинциала, привезенные с собой и сохраненные, сочетались с худшими чертами московского интеллигента, которым он был обучен своими приемными отцами. Кстати, среди приемных отцов были и порядочные, но слепые люди, не понимающие, что учить добру злодея – только портить его. В нем было природное бескультурье и ненависть к культуре вообще, мужичья сибирская хитрость Распутина, патологическая ненависть провинциала ко всему на себя не похожему, что закономерно вело его к предельному, даже перед лицом массовости явления, необычному юдофобству. От своих же приемных отцов он обучился извращенному эгоизму интеллигента, лицемерию и фразе, способности искренне лгать о вещах ему незнакомых, понятиям о комплексах, под которыми часто скрывается обычная житейская пакостность…»
Однако это была крайняя точка зрения на Шукшина, принадлежащая одному из представителей либерального стана. В целом же либералы хорошо отдавали себе отчет в масштабах популярности Шукшина у простых людей, поэтому никогда не гнушались лишний раз пользоваться этой славой. Например, много мифов было создано вокруг взаимоотношений Шукшина с их же единомышленниками – представителями либерального течения. Взять, скажем, такую личность, как кинорежиссер Михаил Ромм.
Как известно, он был одним из членов экзаменационной комиссии, которая летом 54-го приняла Шукшина во ВГИК. По легенде, именно Ромм поставил «дремучему» алтайцу «отлично», чем и предопределил его приход в большой кинематограф. Затем якобы он же покровительствовал Шукшину во время учебы, а чуть позже хотел его взять к себе на «Мосфильм», но последнее почему-то не сложилось. Однако есть иные свидетельства того, как складывались отношения учителя и ученика. Из них следует, что отнюдь не Ромм выдал «звездный билет» Шукшину в большой кинематограф, а его земляк – сибиряк Николай Охлопков. Ромм же этому натиску уступил, видимо, имея на Шукшина свои виды.
Судя по всему, ему поначалу импонировала не только ярко выраженная «мужицкость» Шукшина (в среде советской либеральной интеллегенции всегда было модно покровительствовать людям «от сохи»), но и его личная трагедия: некоторые родственники Шукшина (в том числе и отец) были репрессированы в 30-е годы. Поэтому у Ромма, бывшего не только выдающимся режиссером, но и духовным лидером киношных либералов, могла возникнуть мысль о том, что из Шукшина можно вылепить талантливого оппозиционера официальной власти, причем из самой гущи народа, что было особенно немаловажно. Ведь доверия к таким деятелям у широких народных масс всегда было больше. Например, другим подобным «проектом» Ромма на том же режиссерском курсе был Андрей Тарковский, но он проходил по категории «сынков» – был отпрыском известного поэта Арсения Тарковского, поэтому мог претендовать на будущую любовь и понимание со стороны широких масс в гораздо меньшей степени, чем Шукшин. Но мужицкое нутро Шукшина «перековать» так и не удалось. И в конце жизни он уже без особого пиетета отзывался о своем учителе Ромме. Вот как это описывает оператор А. Заболоцкий:
«Наступит срок, напишу всю правду и про Михаила Ильича! – говорил Макарыч. – Человек он ох как значимый и всемогущий! Только я ему еще и поперечным был. Правду наших взаимоотношений сейчас и «Посев» не обнародует. Нет, благодетелем моим он не бывал, в любимцах у него я не хаживал, посмешищем на курсе числился, подыгрывал, прилаживался существовать. Несколько раз стоял вопрос об отчислении, но особо – когда с негром в общежитии сцепился, заступился за девицу. Чудом уцелел…»
Судя по всему, окончательное размежевание с Роммом случилось у Шукшина в самом конце учебы во ВГИКе. Из-за этого учитель не взял своего ученика на «Мосфильм», приютив под своим крылом только трех студентов: Александра Рабиновича (Митту) и Александра Гордона, а также Андрея Тарковского, который к тому времени успел породниться с Гордоном – тот был женат на его сестре. А Шукшин фактически оказался на улице: не имея московской прописки и постоянной работы, он оказался в весьма сложном положении. И тогда руку помощи ему протянул ненавистник Ромма – главный редактор журнала «Октябрь», державник-сталинист Всеволод Кочетов. Это он в течение трех лет (1961–1963) напечатал в своем журнале семь рассказов Шукшина, после чего его имя стало широко известно миллионам советских читателей. Именно после этого он сумел, наконец, получить московскую прописку (в числе нескольких других молодых авторов «Октября») и устроиться режиссером на киностудию имени Горького, где снял свой первый фильм – «Живет такой парень» (1964).
Отметим, что взаимоотношения Шукшина и Кочетова тоже не будут благостными – они тоже в итоге разойдутся в разные стороны. Поводом к этому послужит не только «измена» Шукшина (он станет печатать свои произведения в других изданиях, в том числе и в ненавистном для Кочетова пролиберальном «Новом мире»), но и все большее расхождение во взглядах как на текущую политику, так и на недавнее прошлое страны (например, в отличие от Кочетова Шукшин крайне отрицательно относился к личности Сталина). В итоге в своем известном романе «Чего же ты хочешь?» (1969) Кочетов изобразит Шукшина (под вымышленным именем) этаким бойцом и пробивным человеком, заведомо отрицательным «типом» от искусства. Видимо, он так и не сможет простить Шукшину его претензий к советской власти, которую Василий Макарович считал повинной во многих бедах России, в том числе и в своей личной беде: его отец и один дядя были расстреляны.
И все же, несмотря на различие позиций Шукшина и Кочетова, была у них одна объединяющая черта, которая заставляла либералов ненавидеть их в равной степени одинаково, – это их русофильство. Не случайно поэтому обоих в либеральных кругах называли антисемитами, а к Шукшину еще приклеили ярлык «фальшивого алтайского интеллигента». Вот почему, когда Кочетов уйдет из жизни (незадолго до кончины Шукшина) по его душу либералы сочинят не менее хлесткий «некролог», чем это сделает Горенштейн относительно Шукшина.
В размежевании Шукшина и Кочетова можно увидеть ту глубинную причину, которая в итоге и приведет к развалу Советского Союза. Ведь порвав со сталинистами («Октябрь») и перейдя под крыло либералов («Новый мир»), Шукшин мало что обрел. Когда в начале 70-х от новомирцев потребовалось совершить принципиальный поступок – напечатать у себя концептуальный роман Шукшина о Степане Разине «Я пришел дать вам волю…», они от этого отказались. И Шукшин разорвал с ними всяческие отношения. В итоге он окончательно ушел к почвенникам («Наш современник»), тем самым лишний раз подтвердив ту истину, что в советском оппозиционном движении каждое течение выживало в одиночку. А ведь если бы, к примеру, Шукшин (русские националисты) и сталинисты (Кочетов) объединились всерьез и надолго, то никакой будущей горбачевщины не было бы и в помине. Но этого не случилось, поскольку камнем преткновения в отношениях между представителями двух политических течений была личность Сталина. И это при том, что именно он с середины 30-х стоял у истоков возрождения русского национального самосознания. Это размежевание ловко использовалось третьим течением – либералами – в своих целях и трагическая судьба Шукшина наглядное тому подтверждение.
Не менее красивая легенда, чем в случае с Роммом, будет сочинена либералами об отношениях Шукшина и Владимира Высоцкого. Известно, что они познакомились в конце 50-х в одной общей компании, которая существовала в Большом Каретном переулке, где тогда жил Высоцкий. Однако последний в той компании, в силу своего молодого возраста, был что называется на «подхвате», в то время как 30-летний Шукшин проходил по категории «стариков». Поэтому дружба между ними если и была, то, скорее, шапочная, поскольку их разделяла не только существенная разница в возрасте, но и нечто большее. Полагаю, если бы Шукшин и Высоцкий на каком-то этапе сошлись друг с другом, то очень быстро и разошлись бы – настолько разные это были люди как по характеру, так и по своим жизненным устремлениям. Например, можно с уверенностью сказать, что чрезмерное питие Высоцкого было бы противно Шукшину. Сам он с этим делом резко «завязал» и с тех пор относился к пьющим людям, мягко говоря, недружелюбно. Причем никаких скидок на талант и регалии не делал.
Не меньше причин разойтись у Шукшина и Высоцкого было из-за идейных разногласий. Они сходились в общем неприятии той советской власти, которая называлась «развитым социализмом», но это было чисто тактическое сходство, поскольку в глубинном подходе они резко расходились: Шукшин считал главным пороком этой власти, что она нерусская и потому пропиталась коммерческим духом, а Высоцкий, наоборот, полагал, что именно носителей более прогрессивных идей в ней как раз в должной мере и не хватает для полного счастья. Именно поэтому Шукшин активно общался с русскими националистами (почвенниками) и жадно читал запрещенную литературу именно почвеннического направления (особенно книги философа В.Розанова), не жалея за фотокопии никаких денег. А Высоцкий общался с либералами-западниками, периодически отпуская по адресу русских националистов язвительные насмешки, как, например, в своей «Песне-сказке про джинна» (1967), где носитель «русского духа» был выведен в образе раба-джинна из винной бутылки. Шукшин в ответ тоже за словом в карман не лез. По поводу самой знаменитой театральной роли Высоцкого, воспетой либеральной тусовкой – Гамлета, он выразился весьма недвусмысленно: «Гамлет с Плющихи».
Много неприятностей в творчестве Шукшину приносили держиморды – «носители прогрессивных идей». Как верно заметит все Василий Белов: «Макарычу попадало от «французов» еще больше, чем мне... Шукшин все эти годы был в центре борьбы за национальную, а не интернационально-еврейскую Россию...».
Идейные расхождения Шукшина и Высоцкого отражались и на их творчестве. Заметим, что Высоцкий в своих сатирических песнях часто высмеивал героев с русскими именами и фамилиями. Короче, иной раз шибко сильно доставалось от него «русскому Ивану». То он у него горький пропойца (в песне «Ой, Вань...»; 1973), то брошенный женой солдат (в «Песне Вани у Марии»; 1974), то неудачник горемычный и непутевый, дошедший до краюшка (в «Грустной песне о Ванечке»; 1974). Как пелось в последней: «Тополь твой уже отцвел, Ваня-Ванюшка!».
Совсем иначе рисовал в своих произведениях русского Ивана Шукшин. Он у него хоть и чудик, но человек смекалистый, добрый, широкий и, главное, нацеленный на победу. Не случайно свое последнее произведение – сатирическую пьесу-сказку Шукшин назвал «Ванька, смотри!» (после смерти автора название от греха подальше сменят на другое – «До третьих петухов»). А ведь Шукшин не зря назвал свою сказку именно так, а не иначе. Имелось в виду: дескать, смотри в оба, Иван, а не то «французы» тебя обманут и в дураках оставят (по иронии судьбы, Высоцкий был тесно связан с «французами» во всех смыслах: через «пятую графу» и жену французского происхождения). Был даже выведен персонаж по имени Мудрец – этакий скользкий вития из разряда философов-марксистов, который под любое дело может подвести нужную «базу», дабы хорошее дело поскорее заглохло. В отличие от другого героя пьесы-сказки – Змея Горыныча, который в своих запретительных делах действует как солдафон, не особо скрывая своих намерений, Мудрец наоборот хитер, умеет пускать пыль в глаза, при этом любит употреблять разные мудреные словечки, вроде «вульгартеория» или «моторная или тормозная функции».
Возвращаясь к Высоцкому, напомним, что он изобразил «русского Ивана» в начале своей песенной карьеры именно как антисемита (в образе «алкаша в бакалее» в песне «Антисемиты» 64-го года). Отметим, однако, что эту песню Высоцкий периодически исполнял на своих «квартирниках», однако именно с 1974 года это делать вдруг перестал. Может быть, на это каким-то образом повлияла и смерть русского националиста Василия Шукшина?

От «Степана Разина» до «Калины красной»

Середина 60-х стала временем расцвета для державного течения, в частности для его почвеннического крыла (тех самых русских националистов, к которым относил себя и Шукшин). Именно тогда он и написал свой главный роман – «Я пришел дать вам волю…» (1967) о народном вожде Степане Разине, мечтая его сразу же экранизировать. Надежду на это давали действия властей с их тогдашним поворотом в сторону державного курса. Однако поворот этот оказался половинчатым. Из деятелей искусства, обративших свой взор в далекое прошлое Руси, власти благоволили лишь к либералам. В итоге в кино «зеленый свет» был дан Андрею Тарковскому, снявшему своего гениального «Андрея Рублева» (1966) – этакий взгляд либерала-западника на Святую Русь. В театре повезло Юрию Любимову, который инсценировал в своей пролиберальной «Таганке» есенинского «Пугачёва» (1967), подменив его идею: если Есенин в своей поэме подспудно восставал против «комиссаров», которые жестоко подавили мятеж в Кронштадте и антоновский крестьянский мятеж, то Любимов повернул острие спектакля в обратную сторону, разоблачая уже не «комиссаров» во власти, а «русскую партию», которая стояла на охранительных позициях и билась за то, чтобы прогрессисты-либералы не расшатывали основы советской идеологии.
Что касается Шукшина, то ему с его «Разиным» в этот процесс включиться так и не дали, поскольку его крайний радикализм и «мужицкая» философия попросту отпугнули власти. Шукшин идеализировал своего героя, оставляя за скобками многие его отрицательные качества, в том числе и антигосударственность воззрений. Эта идеализация вызвала непонимание даже у некоторых единомышленников Шукшина. Вот как об этом вспоминает писатель В. Белов:
«Прочитав сценарий «Степана Разина», я сунулся с подсказками, мое понимание Разина отличалось от шукшинского. Разин для меня был не только вождем крестьянского восстания, но еще и разбойником, разрушителем государства. Разин с Пугачёвым и сегодня олицетворяют для меня центробежные силы, враждебные для русского государства. Советовал я Макарычу вставать иногда и на сторону Алексея Михайловича.
– Как же так… – нежно возмущался Макарыч. – Это по-другому немножко. Не зря на Руси испокон веков пели о разбойниках! Ты, выходит, на чужой стороне, не крестьянской…
Горячился и я, напоминая, что наделали на Руси Пугачёв и Болотников. Вспоминали мы и Булавина, переходили от него напрямую к Антонову и Тухачевскому. Но и ссылка на Троцкого с Тухачевским не помогала. Разин всецело владел Макарычем. Я предложил добавить в сценарий одну финальную сцену: свидание Степана перед казнью с царем. Чтобы в этой сцене Алексей Михайлович встал с трона и сказал: «Вот садись на него и правь! Погляжу, что у тебя получится. Посчитаем, сколько у тебя-то слетит невинных головушек…».
Макарыч задумывался, слышалось характерное шукшинское покашливание. Он прикидывал, годится ли фильму такая сцена… Он был иногда близок к моему пониманию исторических событий. Но он самозабвенно любил образ Степана Разина и не мог ему изменить…».
Итак, первая попытка выпустить «Разина» у Шукшина провалилась. Как по причинам идеологического, так и политического характера. Осенью 67-го брежневская команда разгромила так называемый «комсомольский заговор» (попытку прихода к власти бывшего комсомольского лидера Александра Шелепина и его людей), целью которого было именно пробудить элиту от спячки путем ее серьезной встряски. Но бунтари-«комсомольцы» потерпели поражение. Поскольку почти все они принадлежали к так называемой «русской партии», у либералов появилась возможность заткнуть рот приверженцам «русской идеи». Под этот запрет угодил и Шукшин, которому не дали экранизировать его «Разина» (Юрий Любимов этот запрет благополучно преодолел, именно тогда выпустив своего антиесенинского «Пугачёва» и демонстрируя его на сцене «Таганки» долгие десятилетия).
Следующая попытка поставить «Разина» была предпринята Шукшиным спустя несколько лет – в 1970-м, когда брежневское руководство вновь вынуждено было искать опору в державном течении. Связано это было с событиями на внешнеполитическом фронте: подавлением «бархатной контрреволюции» в Чехословакии (август 68-го), обострением отношений с Китаем (бои на острове Даманский в марте 69-го) и антисоветской истерией в Израиле (начало 70-го). В итоге, чтобы осадить собственных либералов, кремлевское руководство обратилось к помощи державников. В том же кинематографе это вылилось в то, что изменилось отношение к историческим проектам, которые совсем недавно проходили по категории неугодных: было принято решение выпустить, наконец, в прокат фильм А.Тарковского «Андрей Рублёв», а также вновь запустить на студии имени Горького шукшинского «Разина». Однако у последнего проекта по-прежнему имелись весьма многочисленные и влиятельные противники из числа чиновников и киношных либералов, которые с самого начала стали вставлять палки в колеса шукшинского проекта.
Поначалу его пытались заморозить по финансовым причинам: начали педалировать его огромную смету – порядка 10 миллионов рублей (напомним, что даже бондарчуковская эпопея «Война и мир» «съела» всего лишь 8 миллионов). Параллельно от Шукшина пытались отстранить тех людей, которых он считал своими единомышленниками и с которыми собирался делать «Разина». Например, три своих первых фильма он снимал с оператором Валерием Гинзбургом (родным братом певца либеральной фронды Александра Галича), но «Разина» вдруг задумал делать дуэтом – пару с Гинзбургом должен был составить оператор Анатолий Заболоцкий с «Беларусьфильма», с которым Шукшин сильно подружился. Руководство студии этого не хотело, поэтому делало все возможное, чтобы спровадить Заболоцкого. В какой-то момент Гинзбурга начали даже прочить на место не просто оператора, а режиссера-оператора, то есть равного по своему статусу на съемочной площадке с самим Шукшиным. Последний в ответ решительно отверг подобный вариант, прекрасно понимая для чего он протаскивается – чтобы снять во всех смыслах удобного «Разина».
В свете этих событий Шукшин отдавал себе отчет, что без поддержки своих людей в «верхах» ему проект не пробить. Поэтому он отправился прямиком к члену Политбюро и тогдашнему председателю Совета Министров РСФСР Геннадию Воронову, который слыл сторонником русских националистов в высшем советском руководстве. Перед тем у Шукшина состоялся весьма характерный разговор с А. Заболоцким:
– Посмотри на портреты членов Политбюро – из всех у Воронова самый крепкий характер, – говорил Шукшин. – Губы властные. Может, он не позволит грабить Россию? Последняя моя надежда – поддержка Воронова.
Шукшин в своем выборе не ошибся – премьер пообещал ему свою помощь. Тут же у Госкино нашлись нужные деньги (правда, не 10 миллионов, а втрое меньше), а Гинзбург и Заболоцкий были утверждены операторами с равными полномочиями. Вместе они выехали летом 70-го года на поиски мест натурных съемок (в Астрахань). Однако длилась эта идиллия недолго – до первой половины следующего года. Позиции Г.Воронова на политическом Олимпе вдруг пошатнулись: его сняли с премьерской должности и назначили главой Комитета народного контроля СССР. Все эти события отразились и на судьбе «Разина»: незадолго до перемен с Вороновым худсовет студии имени Горького принял решение отложить проект на неопределенный срок. Эту идею поддержали практически все именитые «горьковцы»: Сергей Герасимов, Лев Кулиджанов, Татьяна Лиознова, Станислав Ростоцкий… И понятно почему: во-первых, они прекрасно знали, что властям шукшинский «Разин» в целом идеологически неудобен, во-вторых – деньги (и немалые) от шукшинского проекта должны были быть распределены на другие проекты, в том числе и на фильмы самих запретителей (Герасимов тогда снимал «Любить человека», Ростоцкий – «А зори здесь тихие…», Лиознова – «17 мгновений весны»).
Что касается Шукшина, то он после того худсовета окончательно понял, что на студии Горького «Разина» ему снять вряд ли дадут. И стал искать иное место для осуществления своего замысла. В итоге пришел на главную киностудию страны – «Мосфильм». Его руководство согласилось взять его к себе в штат, обещая разрешить снять «Разина». Но сначала он должен был поставить другой фильм – на современную тему по своей повести «Калина красная». Оба проекта он должен был снимать опять же «под приглядом» либералов – в Экспериментальном объединении (ЭТО), которое возглавляли Григорий Чухрай и Владимир Познер (отец ныне известного телеведущего).
В феврале 1973 года Шукшин уехал в Дом творчества в Болшеве и за две недели написал сценарий «Калины». В последний день февраля он был принят в ЭТО. Но очень скоро Шукшин понял, что те идеологические принципы, которые исповедуют руководители этого объединения, ставят непреодолимые преграды для воплощения в жизнь его идеи. В итоге после нескольких стычек с Чухраем Шукшин расторг договор с ЭТО и перешел в то мосфильмовское подразделение, которое в наибольшей мере соответствовало его державным устремлениям. Речь идет о Первом творческом объединении, которым (с 1972 года) стал руководить Сергей Бондарчук.
Отметим, что это объединение было беднее чухраевского, где действовали полурыночные отношения: там заработок создателям картин начислялся от количества зрителей, пришедших в кинотеатры. Кроме этого, многие руководящие мосфильмовцы недолюбливали Шукшина, причем не только как чужака, но и как почвенника. В итоге производство его картины продвигалось с трудом. По смете на «Калину» выделили 354 тысячи рублей, что считалось не самыми большими деньгами в киношном мире. Киногруппу Шукшина снабдили самой убогой киноаппаратурой, а штат укомплектовали случайными людьми — теми, кого не взяли в другие киногруппы.
Не самыми дружескими были отношения и в самой киногруппе, о чем говорит хотя бы такой случай. Когда Шукшин снимал эпизод, где Егор Прокудин разговаривает с березами, кто-то из ассистентов пошутил: «Феллини снимает «Амаркорд» и «Рим», а Шукшин березы гладит. Явился для укрепления «Мосфильма»... Шукшин слышал эту реплику, но виду не подал — для него всегда важнее была работа, чем склоки и выяснение отношений. Да и понимал он, что от недоброжелателей никуда не деться: в киношном мире он перевидал их в огромном количестве.
Параллельно со съемками Шукшин продолжал заниматься проблемой постановки «Степана Разина», поскольку предварительная договоренность о запуске проекта у него была. Однако в ситуацию снова вмешалась идеология. В июне 73-го в Москве прошел семинар, посвященный идеологической борьбе в исторической науке. На нем красной нитью проходила мысль, что противоборство с империалистическим миром все более обостряется. В ряде выступлений отмечалось, что отдельные советские историки играют на руку врагам, не только когда отрицают, что все этапы развития советского общества должны рассматриваться как положительные, но и когда слишком акцентируют свое внимание на отдельных жестокостях русской истории. Это акцентирование позволяет западным идеологам строить свои бредовые теории о варварской сущности русской цивилизации, о патологической жестокости русских.
Именно под эти обвинения и суждено было угодить сценарию «Степан Разин», который уличили в подобной жестокости. Как писал в своей докладной в ЦК КПСС зампредом Госкино В. Баскаков: «Сценарий был признан интересным в тематическом отношении, содержащим отдельные яркие, талантливые сцены. Вместе с тем сценарная редколлегия указала на крупные недостатки сценария идейно-художественного порядка – нагнетание жестокостей, принижение образа Разина и т.п…».
Заметим, что у Шукшина было не столько принижение образа Разина, сколько попытка показать его как яркого народного вожака, но не чуждого жестоких эксцессов. Этакая сильная личность, которая борется за народное благо доступными ему средствами. Отметим, что поисками сильной личности тогда были озабочены многие представители литературы и искусства в СССР. Им казалось, что тогдашний генсек (Л.Брежнев) все больше походит на доброго барина, чем на сильную личность, могущую принять большинство вызовов времени. Державники ждали прихода нового Сталина, либералы – Петра I. Шукшин со своим Разиным явно оказался не ко двору: он хотя и ратовал за сильную личность, но это был не выразитель интернациональной идеи (как Сталин) и не прогрессист (как Пётр I, прорубивший окно в Европу), а русский крестьянин, разбойник.
Шукшинский герой никаким боком не вписывался в тот канонический образ Разина, который культивировался в советской историографии: например, по тогдашнему ТВ регулярно крутили фильм Ивана Правова и Ольги Преображенской «Степан Разин» (1939), где образ вождя народного восстания был решен именно в каноническом ключе. От Шукшина требовалось сделать то, что делали тогда его коллеги по социалистическому блоку: например, румынский режиссер С. Николаеску, который снял историческую драму «Михай Храбрый» (1971), где герой румынского народа – господарь Валахии Михай – был показан без единой отрицательной черты. Однако Шукшину был чужд подобный подход: коммерческой жилки в нем не было отродясь. И творить на потребу «кассы» он не умел. Чего не скажешь про многих его коллег: взять, к примеру, его бывших сокурсников по ВГИКу Алек­сандра Рабиновича (Митту) и Алексея Салтыкова.

Читать дальше: http://www.razumei.ru/lib/article/639

Фёдор РАЗЗАКОВ

www.sovross.ru




Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments