wowavostok

Categories:

…ОН ПЕЛ, И ПЕСНЯ ОГОЛТЕЛАЯ ВЯЗАЛА БРЕГОВЫЕ ПОВОДА ПОВЕСТЬ О НЕИЗВЕСТНОМ

…ОН ПЕЛ, И ПЕСНЯ ОГОЛТЕЛАЯ ВЯЗАЛА БРЕГОВЫЕ ПОВОДА
ПОВЕСТЬ О НЕИЗВЕСТНОМ

Документальных свидетельств о путешествии Есенина на Русский Север – увы! – не найдено, - говорит рязанский журналист Александр Потапов [«Главная тайна Есенина», «Узорочье», 2015]. - …Всех участников этой романтической поездки, а также осведомленных о ней знакомых, ждала трагическая судьба

Он, - чье имя погребено, не глядя на реабилитанс (1966 г.), под спудом советской цензуры, - был похож на Сергея внешне, тоже невысокий голубоглазый блондин, коренастый, с широким носом и чувственными устами. Отметило его волевое сжатие губ и внимательный, сосредоточенный взгляд под низкими бровями, устремленный к неведомой нам цели…

В жизни его - обычно вульгарно сливаемого, то с группой (ранне-)советских «деревенщиков», то с деревенствующим имажинистом, неизменно, последний будет играть роковую роль.

Бороться с клеветой, транслируемой российским телевидением, трудно, особенно, когда клеветники работают всерьез, жертвуя фигурами ради победы на «великой шахматной доске», как в телесериале о Есенине, - когда признают очевидное (убийство Сергея), ради диффамации фигуры, куда более крупной, потому, облыгаемой много фундаментальней.

Здесь: Алексея Алексеевича Ганина [род. 28.07.1893 – ? (смертный приговор подписан 30.03.1925)] - известного в основном специалистам, но доныне, посмертно ненавистного заправилам Раша-Сюдей. Вот, только, «беда в том, что мало общего у двух Сергеев, Есенина и Безрукова, к сожалению, разные у них не только носы, чтобы сыграть личность, нужен соответствующий масштаб личности актера…» [Вячеслав Кочнов\ «Новый Петербургъ», 24.11.2005].

По слову В.Шекспира, мавру, выполнившему свое дело, предстоит уходить. Потапов повествует: «Недавно стали известны протоколы заседаний «пламенных революционеров», на которых затрагивался и вопрос о поэтах есенинского круга. На совещании 27 августа 1924 г. наркомвоенмор Троцкий заявил:

-Эти крестьянщики совсем распоясались. Возомнили себя поэтами революции. Нашу действительность выставляют в неприглядном свете. Я уж не говорю о себе. Этот выскочка и хулиган написал обо мне в своей грязной и лживой поэме…

Лев Давидович имел в виду стихи из поэмы «Страна негодяев», где сочувствующий коммунистам доброволец Замарашкин говорит комиссару Чекистову, прообразом которого послужил Троцкий:

Я знаю, что ты
Настоящий жид,
Фамилия твоя Лейбман,
И черт с тобой,
Что ты жил
за границей…

Возмущение Троцкого понятно: как правило, многие из «пламенных революционеров» прятали свои настоящие имена-фамилии под псевдонимом. А тут вдруг всё тайное стало явным. Кипящего злобой Льва Давидовича поддержал его ближайший сподвижник Эфраим Склянский:

-Вы правы, Лев Давидович. Пора кончать с ними раз и навсегда. Это надо поручить нашим доблестным чекистам!

Присутствовавший на совещании «доблестный чекист», заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода отреагировал мгновенно:

-Раз партия приказывает, то мы выполним! Искореним эту заразу раз и навсегда!

Было решено провести операцию по уничтожению ново-крестьянских поэтов, которая по предложению Склянского получила название «Косцы» [«Главная тайна Есенина», с.80].

На глаза Троцкому попала «Страна негодяев» - вызывающе поминавшая его, привлекшая этим внимание международной еврейской общественности (автор читал отрывки в своем турне с Айседорой), хотя поэма, задев Вождя случайной репликой, лишь повествовательно говорила о деяниях красных евреев и китайцев, эпически отстраненно, что не было редкостью в советской литературе начала 1920-х. Цитированный отрывок издается в СССР – РФ с купюрами, призванными посеять иллюзию, будто страна негодяев – это Америка, где читались стихи. Но нет, первоисточник сообщает иное:

Слушай, Чекистов!
С каких это пор
Ты стал иностранец?
Я знаю, что ты настоящий жид,
Ругаешься ты, как ярославский вор,
Фамилия твоя Лейбман,
И черт с тобой,
Что ты жил за границей,
Всё равно
В Могилёве твой дом.

Гораздо сильней хулиганского есенинского опуса, режим Чекистманов задела тогда - по-настоящему антисоветская - поэма «Былинное поле», простым поэтическим языком открывавшая инфернальную природу построссийского режима, с вызовом всей литературной традиции срывая «прогрессивные» его «платья», изданная типографски в Москве в 1924 г. (прошлые поэт мог лишь литографировать на родине):

…Нежить лесная пошла наобум,
Забирается в брови и бороды,
Забирается в уши, за гашники,
Чтобы силу по капельке высосать,
Чтобы веру по крошечке выжевать!

Знает поганая мелочь секрет:
Силу мирскую не свалит гора,
Да тля незаметная гору подточит.
Знает поганая секрет другой:
В думах мужичьих просторно, как в поле,
Гуляй, кому надо, что хочешь, толчи, -
Только про счастье мужичье шепчи,
Да жалобней вякай про горькую долю.

Будут покорны тогда силачи.
Красные речи замажутся сажей.
Сами друг другу могилы укажут
И сами себе панихиду споют.

01.11 Генрих Ягода подписывает ордера на арест: подарок ко дню рождения т-ща Лейбмана (07.11). Вместе с Ал.Ал.Ганиным были тогда арестованы и все крестьянские поэты, которых удалось захватить в Москве. Избегли смертной чаши Клюев – как («красный») гомосексуалист оповещенный собратьями, Орешин, Клычков, Есенин, - как полагал отставной милицейский полковник Хлысталов [см. Э.Хлысталов «Тайна гостиницы «Англетер»\ «Москва», №7, 1989], - кем-то неизвестным предупрежденные тогда, в 1924 г., и исчезнувшие на время из столицы. Опасные улики, находившиеся на руках у Есенина, были вовремя уничтожены в печке его 1-й женой Анной Изрядновой [сообщение Н.Н.Брауна].

Если поверить рассказу Бориса Пастернака [О.Ивинская «Годы с Б.Пастернаком», 1992], предупредившим был сам И.В.Сталин: в авг. 1924 включивший Есенина в группу известнейших (тиражных) московских поэтов, откомандированных переводить грузинские стихи. Это не невероятно. Вернувшись из Закавказья, 23.12.1925 - через день после для рождения Сталина - в разговоре с Александром Тарасовым-Родионовым, Есенин за рюмкой хвалится знакомством с человеком, хранящим подлинник приветственной телеграммы, отправленной из Ачинска в феврале 1917 г. ссыльным эсдеком Каменевым «гражданину» М.А.Романову («братьями» планировавшемуся в «преемники», как выражаются теперь…). Эта телеграмма оглашалась Сталиным в 1926 г. на 7-м пленуме Исполкома Коминтерна.

Важно не то, блефовал ли здесь Сергей, а то, что убийцы в те дни безоговорочно поверили ему, встретив уже на подъезде к Ленинграду, схватив в поезде и повезя на Гороховую, кинувшись выколачивать неведомые нам показания [см. В.Кузнецов «Тайна гибели Есенина», 1998], из вполне советского в те годы «скифа»-«византийца»-«деревенщика». А ЗакСФСР - была тогда отдельным государством, в Баку, в глазах Орджоникидзе и Кирова, ордера Мос-ГПУ не имели никакого авторитета…

Алексей Алексеевич Ганин, издававший свои сборники литографическим способом - собственноручно вырезая матрицы, указывая деревню Коншино местом выхода, а издателем виртуальную организацию «Глина», по праву должен считаться (обычно это приписывают «Самсебяиздату» И.Глазкова, 1946 год) родоначальником Русского Самиздата.

(поэма «Сарай», последняя страница)

Романтик последнего века

Свидетельствует д.филол.н. Наталья Солнцева: «Ганин – явление, поразительное настолько, насколько вообще может быть поразительна, странна, неожиданна философская лирика самого интеллектуального уровня и совершенного вкуса - в пору воцарения материализма, идеологической ортодоксальности и физической расправы за инакомыслие. Да он и обращался в своей поэзии к кругу избранному, кругу единоверцев, единомышленников:

Да светят крылья слов,
пусть речь моя бессвязна,
Но тот, кто знает связь метели и огня,
Я знаю, не уйдёт от светлого соблазна,
И мудрости венец оденет на меня…

Его философские миниатюры изысканны по глубине и отточенности мысли, рафинированы по форме»!

В отличье от «крестьянских» поэтов – во многом, продуктов массовой культуры нач. ХХ в. (типа Вики Цыгановой или Стаса Михайлова), шедших проторенным путем «народных» купчиков Кольцова и Никитина (если не Надсона…), - Ганин начинает сразу с усвоения символистской школы:

Мое жилище, Землю грешную, печальный и убогий край,
любовью светлой и нездешнею я полюбил, как прежний рай.
Одел поля пшеничным золотом, пчелиным медом напоил,
и все преграды лунным молотом <т.е. размолом, мукой> рассыпал в звончатую пыль

<…>

(«Утро», 1915 г.)

- избежав её нелепостей (не чуждых и Блоку с Брюсовым), благодаря врожденному вкусу, придя в конце к акмеистической строгости образов, соединенной с пушкинской строгостью формы. В последней изданной книге, отвергая идеологические обвинения в мистицизме, автор определяет себя: «Я – романтик начала ХХ века».

Мнимая «национальность» ново-крестьянских писателей, механически воспроизводивших образы простонародного – полуманихейского русского христианства (наследия хазарского ига), к кон. ХХ века выродившегося в клоунаду ХХС, А.Ганиным была высоко надстроена изысканнейшей - даже не книжной, погребенной в византийской церковности, но академической - извлеченной из глубин словесной родовой памяти научными хитростями, национальной русской - «языческой» образностью.

В поэзии - он открывал путь, в живописи проторенный Николаем Рерихом и обустроенный Константином Васильевым.

Стандартные формулы биографических справок: «В Первую мировую войну был мобилизован и отправлен в Николаевский военный госпиталь в Петроград. Написал антивоенные стихотворения «Война» («Ты подумай, как страшно теперь…») и «Далекий век, от колыбели…», которые были опубликованы после революции» [http://zinin-miresenina.narod.ru/profile5.html] – лишены достоверности. Эти стихи, хотя не самые совершенные у Ганина:

Ты подумай, как страшно теперь…
Мы молиться и плакать устали.
Всюду грозные призраки встали
На путях Твоих в горнюю дверь.

<…>

- тем не менее, слеплены из общих мест тогдашней литературы, для военфельдшера бывших осязательно-наглядными, и могли оказаться поняты, как политические, антивоенные, лишь в пораженческом угаре послефевральских лет. А мобилизовывали в Императорскую армию до 1915 г. в 22, на 21-м году жизни, окончивший гражданское учебное заведение, Ганин мог надеть форму только добровольцем. Разумеется, после 1917 такие страницы автобиографии гражданами Советской России (в т.ч., напр., и Л.П.Берией) не афишировались.

Вопреки коллегам, бездумно приветствовавшим революционеров - с продразверсткой тех, осквернением святынь и раздачей Руси инородцам, лишь в 1920-х переменив отношение, - Ганин, подобно Несмелову, Краснову, Гумилеву - поэтам «дворянским» (де-юре Гумилев из поповского рода), был в стихах антисоветчик, с самого 1917 года, и не пытался заигрывать с компартией (как Клюев или Васильев). Вопреки всему тому, что сервильно пишется о нем литературоедами и пейсателями сейчас, в 2000-х!

В «Вечерней звезде» 11.03.1918 года, через 8 дней после Брестского мира, публикуется стихотворение Ганина «Гонимый совестью незримой…». Оно датируемо широко: «1917 – 1918 гг.». Но стихи, начинаясь - очень лично, подтверждаемые откомандированием Ганина (с неведомыми нам целями) в Вологду в конце 1916 года, не сопоставимы с событиями начала 1917 – начала 1918 годов, когда поэт был в Петрограде, требуя отодвинуть создание к зиме 1916\1917 (или к лету 1917) г.

Дворянский интеллигент Ивнев вспоминал: «Прошло всего несколько дней после февральского переворота. Кое-где еще летят грузовые автомобили, наполненные веселыми, розовыми, распевающими новые революционные песни солдатами с винтовками <в тыловых гарнизонах винтовки тогда были редкостью: одна на сотню «штыков». – Р.Жд.>. Вдруг вижу – прямо по улице идут четверо, взявшись за руки, точно цепью. Смотрю: Клюев, Клычков, Орешин и с ними Есенин. Все какие-то новые – широкогрудые, взлохмаченные, все в расстегнутых пальто. Накидываются на меня. Колют злыми словами. «Наше время пришло!» - шипит елейный Клюев» [цитирую по книге: Ст. и С. Куняевы «Есенин», 1999].

…Первый в стране дезертир.

- по свидетельству Рюрика Ивнева, - «Есенин тоже старался от него не отстать, говорил какие-то бессмысленные колкости». А в глазах «прыгают веселые бесенята»… Ганина, знакомца Есенина, в 1916 уехавшего в Вологду, но в феврале 1917 оказывающегося в Пг., в писательской стрелковой цепи земляка-Клюева нет! Хотя он-то, кончавший николаевские средние учебные заведения (где будущих офицеров запаса обучали этому), в отличье от «легальных дезертиров» Есенина и Клюева, с винтовкой обращаться умел!

Поприветствовав, как принято считать, революцию (поскольку печатался в 1917 эсеровским «Делом народа»), очень скоро - этим же летом - поэт разоблачает революционное действо.

Им, родившимся на рождество святителя Николы (29 июля: день его Зарайского образа), поэме «Сарай» было предпослано:

Посвящаю живым,
сущим в часе со мной,
за воротами «Завтра»
в ладонях времени.

Здесь скрыто цитируется Повесть о Николе Зарайском (в свою очередь, оцерковленно процитировавшая Слово о полку Игореве), гениально уловив стиховую организацию древнерусского текста (задолго до исследований 1990-х гг. И.Лобаковой):

Лучше нам смертью живота купить,
Нежели во поганой воли быть.

Употребление слова «час» в архаическом значении конкретного отрезка времени (вообще), противопоставляя обобщенному значению – современному (присутствующему уже в заглавии Повести Временных лет), позволяет полагать заимствования оттуда же:

…И услыша великий князь Юрьи Ингорович убиение
возлюбленнаго сына своего
Блаженнаго князя Федора,
И нача плакатися,
и с великою княгинею,
И со прочими княгинеми,
И со братьею своею,
И плакашася весь град на мног час.

…Поиде же князь Ингвар Ингорович на реку на Воронеж,
Где убьен бысть князь Федор Юрьевич,
И взя честное тело его,
И плакася над ним на долг час.

Тогда посылка эпиграфа очевидна: это призыв к мести, апелляция к помощи благоверных Бориса и Глеба (память 24 июля).

Такое же, архаичное словоупотребление «часа», уже как нумена не эпохи, а последних секунд жизни, прозвучит в 1920-х в песне тамбовских повстанцев – песне, певшейся в красной Москве 1923-1925 гг. их единомышленниками – крестьянскими писателями:

На заре вскаркнёт ворона:
Комиссар, взводи курок.
В час последний похоронят,
Укокошат под шумок.

Лев, сын Ахматовой и Гумилева [см. «Этногенез и биосфера Земли», гл.6], - автор работы «Этнос и категория времени» - в детстве, прошедшем по соседству в Бежецке, видимо, узнал поэму казненного вологодского поэта-подпольщика, причем не с голоса, а с эпиграфом: в чтении с публикации-источника, - она распространялась! А вот А.А.Проханов - не знал русской поэзии, даже в массовых советских переизданиях 1991 г. С.С.Куняева, когда выбирал инфернальное имя своему «российскому» органу.

«Поэма «Сарай» - это поэтический ответ Максиму Горькому, с его «Песнью о Буревестнике». Горький же подсказал Ганину мифологическую основу образа: Буревестник — «Черный демон бури» [Э.Б.Мекш «Пророческий «Сон» Алексея»\ «Наука и бизнес на Мурмане», №1, 2007]. Также, это национальный ответ - революционерам, нарекающий дворец Антихриста, одновременно, эстетическим и этническим – золотоордынским, вражеским инородческим именем-определением, пишущимся с заглавной буквы.

В революционные дни начала ХХ века, равно как и теперь, ниспровергая европейскую – русскую (новгородско-петроградскую) государственность, для образованной части общества использовался политический троллинг, такого типа (по «Известиям» от 14.03.1918 г., после переезда Совнаркома): «Какова же задача Московской Руси? Это задача повторения того исторического дела, которое уже выполнила однажды Москва и которое ей придется повторить вновь: дело пробуждения национального чувства и собирания <точней было бы сказать – оккупации! – Р.Жд.> России»… И, отвечая красным троллям, «…историческая аналогия содержится и в названии поэмы <Алексея Ганина -> вызывающая в памяти читателя времена Золотой Орды, чьей столицею первоначально был Сарай-Берке (Новый Сарай), а затем — Сарай-Бату (Старый Сарай). Русские же столицу Золотой Орды просто называли Сараем и не без сарказма стали называть так хозяйственную постройку, потому что в переводе с татарского слово «сарай» означает «дворец» [там же].

«…В революционной круговерти Антихрист обольстил людей, подменив указатели, и «дорога в рай» оказывается дорогой в ад:

И мы спешим, и только шаг
За сотни дней в пути измерили.
Нам черный хаос свил в ушах
Гнездо свое, чтоб в рай поверили.
И вот, поверила Душа…

Образы данного пятистишия, а затем и номинация героя как «мастера-строителя», имеют в своей основе отсылку к популярной песне того времени Интернационал <А также и к обществу братьев-каменщиков, правителей лета 1917!> …Слова Ганина о «черном хаосе» соотносятся с призывом «…разрушим до основанья», а слова о «мастере-строителе» с революционной утопией: «Мы наш, мы новый мир построим…» Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад» [там же].

Это не после октября 1917, это после февраля 1917 года! Сарай – это «российская цивилизация», пляска мертвецов, продолжающаяся днесь!..

Датировку «Сарая» революционным 1917-м годом мы будем помнить, пытаясь проникнуть в тайну странствий поэтов.

«…Пляска мертвецов в «сарае» показана Ганиным в традициях русских духовных стихов эсхатологического содержания. В разгар «дикой пляски» герой поэмы слышит, как говорит «золотой кумир»: «К победному столу, кто званые…». И оказывается, что

Все званые, Сарай — весь мир,
Идут тела, гниеньем рваные,
Отпраздновать последний пир.

В данной строфе содержатся две цитаты, которые прочитываются Ганиным антитетично. Первая связана со словами Христа: «Так будут последние первыми, и первые последними; ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20;16). Вторая, о «последнем пире», аллюзивно связана со строкой Интернационала: «Это есть наш последний и решительный бой». И первая, и вторая цитаты имеют общую основу, Евангельский текст. Так, например, слова Христа «так будут последние первыми» находят свое продолжение в Интернационале: «…Кто был никем, тот станет всем». Итак, «кумир» зовет «званых»; их, действительно, много. Но «избранных» за пиршественным столом нет, а «в кумире дьявол обнаружился». Н.Солнцева считает, что вся поэма Ганина написана ради этой строки. Возможно, так оно и было.

<…> Пир «званых» у Ганина — пир вурдалаков и мертвецов, совершающих «кровавое причастие» («Слышу: дети в рваных лапотках хрустят у Дьявола в зубах»)» [там же]. А Небо, противопоставленное Сараю, вздувается грозовой тучею - на иллюстрации автора расистски источая на землю символику СС, по леонтьевианскому слову поэта - «…беременное красотой»: должной излиться на отпадший в безродно-классовую ересь Мир сокрушительным палящим разрядом.

Пожалуй, в нашу эпоху лабазнического «патриотизма», спросят, чего мог позабыть (кроме карих глаз Зиночки) поэт-родолюб, автор контрреволюционных проповедей, в петроградских изданиях социалистов-революционеров? Ответим на это контр-вопросом. Чем занимался летом 1918 г. в Москве демобилизованный царский унтер Георгий Константинович Жуков? Не знаете? В анкетах и мемуарах он тщательно обтекает сей отрезок своей жизни… Но задававшимся таким вопросом ответил царскосельский реставратор и краевед Федор Морозов-второй. В нач. 1930-х, при капитальном ремонте старого ленинградского дома, был обнаружен тайник революционных лет. И из потаенных документов открылось, что некогда кавалерийский унтер и радикальный революционный оборонец Егор Жуков (а не виртуальный матрос Андреев) – был эсеровским боевиком, участником июльского мятежа и убийства графа фон Мирбаха. (Карьера Г.К. как генерал-адъютанта, доверье к нему И.В.Сталина, тем и обусловилось, что не мог маршал сдаваться немцам, виновный пред ними в терроризме). Для него – в полковой школе хорошо усвоившего армейскую словесность, сменились главковерхи, но война с немцем отнюдь тогда, с подписанием похабного Брестского договора, не кончилась.

…Пронзительные стихи «В застенке», посвященные А.Г., были сложены Пименом Карповым – единственным ново-крестьянским поэтом, уцелевшим в советских репрессиях, знавшем об убитом в московском застенке гораздо больше, нежели это известно нам, не случайно вспомнив здесь о полярных глыбах, в 1926 году - когда, казалось бы, впору было оплакивать Сергея Есенина:

Ты был прикован к приполярной глыбе,
Как Прометей, растоптанный в снегах.
Рванулся ты за грань и встретил гибель,
И рвал твоё живое сердце враг.

За то, что в сердце поднял ты, как знамя,
Божественный огонь - родной язык,
За то, что и в застенке это пламя
Пылало под придушенный твой крик,

От света замурованный дневного,
В когтях железных погибая сам,
Ты сознавал, что племени родного
Нельзя отдать на растерзанье псам.

И ты к себе на помощь звал Светила,
Чтоб звездами душителей убить,
Чтобы в России дьявольская сила
Мужицкую не доконала выть.

Нет, не напрасно ты огонь свой плавил,
Поэт-великомученик, твою
В застенке замурованную славу
Потомки воскресят в родном краю.

И пусть светильник твой погас под спудом,
Пусть вытравлена память о тебе,
Исчезнет Тьма, и в восхищенье будут
Века твоей завидовать судьбе.

Карпов не сомневается: Ганин не жертва но борец, бесстрашный, неутомимый, видевший цель, - хотя, из биографий, публикуемых в РФ, это как-то незаметно. Вероятно, осведомлен он, сокрывшийся из публичной (литературной) жизни в 1920-х и пребывавший в советских катакомбах вплоть до начала 1960-х гг., был об учителе существенно лучше, нежели мы. 

Секретное свадебное путешествие

«О Северной поездке Есенина известно чрезвычайно мало. Полагают, что маршрут молодых путешественников пролегал через Вологду, Архангельск, Умбу, Кандалакшу, Кереть, Кемь и Соловецкие острова…» - рассказывает Александр Потапов [с.32]. Более всего сообщили об этом стихи:

Небо ли такое белое
Или солью выцвела вода?
Ты поешь, и песня оголтелая
Бреговые вяжет повода.

Синим жерновом развеяны и смолоты
Водяные зерна на муку.
Голубой простор и золото
Опоясали твою тоску.

Не встревожен ласкою угрюмою
Загорелый взмах твоей руки.
Все равно — Архангельском иль Умбою
Проплывать тебе на Соловки.

Все равно под стоптанною палубой
Видишь ты погорбившийся скит.
Подпевает тебе жалоба
Об изгибах тамошних ракит.

Так и хочется под песню свеситься
Над водою, спихивая день…
Но спокойно светит вместо месяца
Отразившийся на облаке тюлень.

Изданные в 1924, они датированы 1917 годом. Умба - село в Кандалакшской губе (тогда небольшое, разросшееся, когда в него согнали «коллективизированных» поморов), и добираться туда проще всего водой, ОТ Соловков. Решать, как плыть на Соловки, выбирая между Умбой и Архангельском, можно было лишь из Петрограда: туда ведут разные пути (ветки, связующей Мурманское и Архангельское направления, тогда не было). Как видно, Мурман, Кольский п-в был определен целью путешествия исходно, равно Соловкам. Турпоездка намечалась рискованная: в Баренцевом и Белом морях работали немецкие подводные лодки, атакуя суда, ставя мины, обстреливая побережье. В 1916 г. ими был торпедирован крейсер, которым в Россию шел британский морской министр лорд Г.-Г.Китченер, погибший в катастрофе. Мысль принадлежала Ганину (в Вологде встречавшему пассажиров, проезжавших с Архангельска).

Отплывали в белый полярный день, когда полуночное солнце остается у окоема («голубой простор и золото…»), выглядывая ночь лишь в черных северных глубинах, свесившись над бортами, из Архангельска: низкий пологий берег, где можно проходить мимо скитов, взирая с палубы на них сверху, это там.

В прозаических автобиографиях С.А.Есенин тщательно скрывал эту поездку: «1917 г. произошла моя первая женитьба на З.Н.Райх. В 1918 году я с ней расстался, а после этого началась моя скитальческая жизнь, как и всех россиян за период 1918-1921 гг. За эти годы я был… на Мурманском побережье, в Архангельске и Соловках» (автобиография 20.06.1924). О пребывании в окрестностях Вологды ни слова! Хотя, отплывая в Соловки Архангельском, там приходилось быть, волей-неволей! Есенин скрывает это, подобно тому, как скрывал он после 1917 г. тесную свою юношескую дружбу с Леонидом Канигиссером, негде не обмолвившись о нем, хотя выдал себя, в «Анне Снегиной» спародировав Лёнины патриотические стихи («На солнце сверкая штыками…»):

Свобода взметнулась неистово
И в розово-смрадном огне
Тогда над страною калифствовал
Керенский на белом коне

А ведь на Вологодчине венчался, единственный раз в жизни, и действительно, памятовал об этом! Путешествие к Северному Ледовитому океану - в анкете оказалось не опущено, а передвинуто, на время, после разрыва с Зинаидой (не должной быть воспринятой, как возможная зацепка).

Кроме стихов 1917 г., анкетные показания разрушаются многими свидетельствами. Столь же неосмотрительно, поэт датировал разрыв 1918 годом. 29.05.1918 в Орле, в доме жены, у Есениных появилась дочка, нарекаемая - в честь матери Сергея. Позже, 03.02.1920, уже в Москве, явится на свет второй ребенок – темноволосый Константин (имя тоже не случайное, в честь родины Сергея), копия Зины, о котором у Есенина возникли сомнения в своем отцовстве (ясно, что расставшись, он бы повода для «сомнений» не имел, а имя стало б бессмысленным).

Он оставил об этом строки (ныне известные по «трансвестированной» версии певицы Анастасии Минцковской):

Вы помните, вы всё, конечно, помните,
Как я стоял, приблизившись к стене, -
взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое в лицо бросали мне

Младенец уже запомнил(!), видимо, одну из последних ссор Сергея с Зинаидой, спросив ее об этом, когда услышал стихотворение: «Мать улыбнулась. Вероятнее всего, характер разговора, его тональность были уже как-то традиционны при столкновении двух таких резких натур, какими были мои отец и мать»… Но согласимся, что сложно так запамятовать события, связанные с первой женитьбой. А память у Есенина была прекрасной! Но таился не только он.

Татьяна Сергеевна Есенина тоже воспроизвела материнский рассказ: «Уже на обратном пути <т.е., прямым путем ранее ехав на Мурман. – Р.Жд.>, в поезде, Сергей Александрович сделал матери предложение, сказав громким шепотом:

- Я хочу на вас жениться.

Ответ «Дайте мне подумать!» - его немного рассердил. Решено было венчаться немедленно. Все четверо сошли в Вологде» [«Есенин и современность», М., 1975].

Мина Львовна Свирская рассказала иное: «Помню, что Сергей с Алешей д.б. выехать раньше, а Зинаида где-то к ним присоединиться… Больше ничего об их отъезде вспомнить не могу. Некоторое время спустя в Общество пришел Гаврила Андреевич Билима-Пастернак и рассказал, что ездил в Архангельскую область по выборам в Учредительное собрание и на пароходе в Белое море <тогда обратным с Мурмана!> встретил их троих. Сколько времени продолжалась их поездка, не помню. Но помню, что кто-то пришел и сказал, что был на Галерной, и что Зинаида Николаевна вернулась. Я тут же пошла туда. Она писала какую-то служебную бумагу, показала: «Сейчас допишу». Она дописала и повернула в мою сторону, указывая на свою подпись: Райх-Есенина, - «Знаешь, нас с Сергеем на Соловках попик обвенчал», - сказала она… Для нее было до некоторой степени неожиданностью, когда на пароходе Сергей сказал, что любит ее и жить без нее не может, что они должны обвенчаться. На Соловках они набрели на часовенку, в которой шла служба, и их там обвенчали. Ни Сергей, ни Алексей мне об этом ничего не рассказывали» [«Русское Зарубежье о Есенине», М., 1993, т. 1-й].

Идейная социалистка, активистка эсеровской партии, Мина провела более 20 лет в коммунистических лагерях, окончив дни в Израиле, куда эмигрировала в 1963 г. Ее мемуары о Есенине, изданные в 1978 г. в Париже, независимы от нашей историографической традиции - сформированной органами госбезопасности - и тем необыкновенно ценны!

Современники пишут, отношения Зины и Сергея, даже в 3-й месяц знакомства, оставались вежливо-официальными; они были на «вы», симпатизировал он свежей и шустрой 17-летней Мине, более пригодной на роль «еврейской жены» для «деревенского самородка».

А за Зиной в «Деле народа» ухаживал Ганин, считавшийся ее женихом, да и бывший более естественной парой роковой немецкой брюнетке с Высших женских курсов: скаут, военфельдшер со средним гимназическим и средним специальным образованием, с классически-ясным тютчевским слогом, потомок петровского матроса и выданной за него, распоряжением Царя, пленной шведской девицы Ханны.

Т.С.Есенина свидетельствует: «Случайные эпизоды, о которых упоминала мать, ничего не говорили о сближении с отцом».

Кроме факта, что от М.Л.Свирской скрыли важное и Есенин (считавшийся ее женихом), и Ганин (считавшийся женихом Райх), её мемуары сохранили 2-й рассказ самой Зины, выдав лукавство той, называвшей разные места сочетания. Не называть, находясь на нелегальном положении, правильных адресов - было одним из правил народовольческой и эсеровской конспирации.

Уже 3-ю версию З.Н.Райх назовет непосредственному начальнику, секретарю газеты С.П.Постникову, в небольшом спектакле сместив и место, и время венчания - на позднейшее: «Однажды моя секретарша не пришла на службу. Пропадала она три дня, а потом явилась и на наши расспросы радостно сообщила, что ездила с Сережей в Шлиссельбург венчаться». Согласно Мине, о турпоездке на Север он был предупрежден!

Можно усомниться и в акцентах рассказа. Сергей был в гражданском браке («блудном сожительстве») с Анной Изрядновой, у него родился первенец Юрий, получивший фамилию и отчество отца, до конца преданный ему, отдавший жизнь в 1937 году, свидетельствуя, что отец был убит большевиками, смерть не была суицидной [http://esenin.niv.ru/esenin/people/georgij-esenin.htm]. Не было у Есенина тех лет религиозности (которую пытается вменить ему С.С.Куняев), как не было у хорошенькой Зиночки (выгнанной из киевской гимназии за простоту нравов) ханжеской тяги к ветхозаветной «законности» отношений!

Новоявленный муж тоже, кстати, скрывал место и обстоятельства женитьбы: «Мы ехали в поезде в Петербург, по дороге где-то вышли и повенчались на каком-то полустанке», - так представит он их ок. 1919 г. Катерине Эйгенс (25 страничек ее рукописи воспоминаний о Есенине опубликованы лишь недавно) [http://eseniada.narod.ru/iges-o-esenine.html].

Станислав Куняев записал воспоминания сестры Алексея, Елены, о поездке петроградцев в деревню Коншино: «Помню, как Есенин и Райх, и с братом, приехали к нам. Она в Вологде работала у Клыпина, был такой краевед с частным издательством. Райх секретарем у него была… Приехали, когда рожь клонилась, стучатся в наш дом: «Хозяйка, нельзя ли переночевать?» А мать в ответ: «Сейчас скажу отцу, он пустит!» Брат рассмеялся – она его и признала. Вошли… Утром, я помню, жду не дождусь, когда проснутся. Как раз они на праздник попали после Петрова дня – на престольный праздник нашей деревни… Помню Райх: в белой блестящей кофте, в черной широкой шуршащей юбке. Веселая… А Есенин хорошо играл на хромке – подарил ее Федору, хромка с зелеными мехами. Долго лежала, потом пропала. Федор на ней играл и частушки сочинял:

(Е.А.Ганина: 3-я к центру)

Эх, вы, сени, мои сени,
Не сплясать ли трепака?
Может быть, Сергей Есенин
Даст нам кружку молока…

<аллюзия на строку: «И на песни мои прольется молоко твоих рыжих коров»>

Ну, сразу смех: озорные девчата окружили Есенина, потребовали по кружке молока, и поэт, движением руки, отправил насмешниц к хозяйке дома, к нашей матери. А еще Федор исполнил и такую частушку:

Ах, вы, сени, мои сени,
Были сени – теперь нет.
Был Сергей Есенин стельным –
Отелился или нет?

…После Соловков брат опять заехал к нам в домотканой рубахе (сшил в Вологде)» [А.Ганин «Стихотворения…», 1991].

В куплете мы слышим злой ответ - древнему, как Русь, шабесгойскому хазарско-манихейскому похабству [см.: Р.Жданович «Древности руссов», гл.2, гл-ка 2-я], повторявшемуся тогда Есениным, жидовскому выпаду в «Инонии» против догмата о Троице («Господи, отелись…»). Знали его стихи в доме Ганиных хорошо, уже тогда! И, как видно, в отличие от столичной интеллигенции, не испытывали пиетета к деревенскому альфонсу, политическому и сексуальному.



ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ:

ИСТОЧНИК


Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded